Автор:Павло Пахоменко

Два с половиной часа до войны

Утром 30 апреля я прыгаю в поезд «Харьков–Славянск». С собой беру документы, запасные носки, на случай если промокнут ноги, теплую кофту, «Обломова» Гончарова и зеркальный фотоаппарат. Все это лежит в моем маленьком рюкзачке. Еще дома, на всякий случай, удаляю в телефоне все фотографии с многочисленных митингов, на которых я побывал за последнее время; ставлю пароль на разблокировку экрана; удаляю страницу ВКонтакте. Одним словом, готовлюсь.

Утром 30 апреля я прыгаю в поезд «Харьков–Славянск». С собой беру документы, запасные носки, на случай если промокнут ноги, теплую кофту, «Обломова» Гончарова и зеркальный фотоаппарат. Все это лежит в моем маленьком рюкзачке. Еще дома, на всякий случай, удаляю в телефоне все фотографии с многочисленных митингов, на которых я побывал за последнее время; ставлю пароль на разблокировку экрана; удаляю страницу ВКонтакте. Одним словом, готовлюсь.

 

В девять я выхожу на вокзале Славянска. Меня встречает Андрей, так его зову лишь я здесь, не желая добавлять ему в жизни проблем. Мы вместе учились на первом курсе института в Харькове, оба приехали из мелких городов Донбасса, видно на том и сдружились. Андрей закончил институт заочно, живя в родном Славянске; ездил на сессии, иногда мы встречались, поддерживали общение. Сейчас он женат, двое детей: сын первоклассник и дочь в детском саду. Жена рядовой госслужащий. Сам Андрей временно безработный. В общем, война застала его семью в не самые простые времена.

Пасмурно. Сходя с перрона, я полушепотом шучу, мол, не крикнуть ли нам «Слава Украине!», Андрей говорит, что не стоит, кто-то пьяный недавно на площади так пошутил, в ответ ему прострелили ногу.

Спрашиваю, как вообще ситуация в городе. «Плохо, повсюду блок-посты, оружие раздали бандитам, малолеткам и просто дуракам». Но все это у меня будет возможность увидеть лично в течении дня. Для начала мы направляемся на окраину города в магазин так называемого «конфиската» (распространенный провинциальный маркетинговый ход), купить Андрею новую обувь – та, что на нем пришла в негодность, отклеилась подошва. Магазин работает в нормальном режиме, есть покупатели. Рядом на остановке стоят обычные себе люди, город живет.

Выйдя на улицу, впервые замечаю автомобиль без номеров, довольно свежая «Шкода», внутри сидят вооруженные люди в камуфляже – самооборона. Андрей говорит, что не видел ни одного ГАИшника уже больше двух недель, а такие авто здесь повсюду; часть из них якобы принадлежит самим бойцам самообороны, а часть конфисковано согласно новому правилу дорожного движения. Авто, водитель которого был остановлен с перегаром за рулем, уходит на баланс Республики. И действительно, позже я встречу с десяток подобных автомобилей, включая огромный «Рейндж-ровер» с отбитыми зеркалами.

Мы отправляемся в центр, к зданию СБУ. Квартал вокруг полностью перекрыт баррикадами, на одной из них покоится захваченный в украинских военных танк, трофей, рядом с которым местные жители фотографируются на телефоны. Все что осталось за баррикадами – “мертвая зона”, там виднеются лишь вооруженные люди и еще одна линия баррикад; кафе, магазины и парикмахерские закрыты; пускают ли туда тех, кто там живет, узнать мне не удалось. Кроме того, можно различить новое милицейское авто без номерных знаков, Андрей говорит, что видит его не в первый раз, оно не местное, у них в городе таких раньше не было.

Мы отправляемся дальше – к захваченному городскому совету. Возле здания горсовета, как и положено, стоит памятник Ленину. На его постаменте, как на доске объявлений, на скотче висят обвинительные плакаты киевской власти, фотографии и имена погибших бойцов самообороны, георгиевские ленты, гвоздики. Вход в само здание вглухую заложен мешками с песком, поверх которых вывешено огромное знамя Донецкой Республики. Мешки встречаются и у окон верхних этажей. Андрей саркастично комментирует – сто процентов там нет никакого снайпера. Внизу у входа толкутся с десяток журналистов, большинство иностранцы. Пробую завязать разговор с одним из них, радуется, узнав, что я из Харькова. Но тут из здания выходит Стелла Хорошева – пресс-секретарь местной власти. Все направляются к ней, она делает официальные заявления на камеры съемочных групп. Три раза подряд я слышу явно заученный одиозный текст, мелькают: «киевская хунта», «США возомнили себя мировым жандармом», «кто дал им право»…

В глаза бросаются грязная обувь этой женщины и тряпичная сумка с ужасно засаленными краями. Слушать ее нет никакого желания, мы уходим дальше к зданию горотдела милиции. Здесь все, как и положено, в баррикадах. Но, кроме того, присутствует небольшой лагерь для гражданских активистов, дюжина которых греется у огня в бочке. Всем им на вид давно за сорок, есть женщины, они более охотно идут на контакт, интересуются, откуда мы.

Раньше Андрей, как и многие другие местные жители, тоже стоял здесь. Говорит, против Яценюка, Тягныбока и Кличко. Я спрашиваю хуже ли они Януковича – он не знает. А хуже Пономарева? Нет, хуже Пономарева сложно представить, он бандит, и весь город знает, что он бандит. Теперь на баррикадах остались только такие же бандиты или бездельники. Андрей безработный, но не бездельник; ему надо кормить семью, и он крутится, как может; стоять на баррикадах ему больше некогда. Молодой парень за милицейским щитом (я был уверен что ему не больше восемнадцати лет) согласен сфотографироваться в балаклаве, что явно не находит поддержки со стороны остальных активистов, на нас начинают кричать. И мы спешно идем дальше.

Теперь нам надо забрать сына Андрея из школы. Решаем идти пешком. По дороге четыре или пять раз на проезжей части встречаются блок-посты. Я неоднократно был на Майдане в Киеве и могу с уверенностью сказать, что посты эти рассчитаны «на честных людей», снести их не составит никакого труда. Гора покрышек с половину человеческого роста, какие-то ветки, да доски с гвоздями – ничего, что могло бы внушать реальное ощущение непреодолимости. Единственное реальное препятствие – это мост связывающий город с одной из окраин, на которой и находится школа. По словам Андрея, удерживая его, самооборона намного усложнит передвижение войск в город.

На каждом посту стоит регулировщик, в тени баррикад отдыхают еще по три-четыре человека, некоторые вооружены. Мы наблюдали такую картину. Зазевавшись то ли с управлением, то ли со знаками регулировщика, дедушка на старой волге начал движение на запрещающий жест. Ответом была отборная ругань, обвинение в попытке задавить со спины бойца самообороны и вопрос, желает ли дед, чтобы его прямо здесь пристрелили. Остальные бойцы при этом самодовольно ухмылялись. По всему было видно, что подобное происходит регулярно и внезапно свалившаяся на голову власть, если не выстрела, так отборного ругательства, приятно щекочет эго.

На входе в школу стоит дежурный – один из родителей. Андрей раньше тоже исполнял эту роль. В самой школе, как впрочем, и в большей части города, все спокойно. В фойе висят завсегдатаи для таких мест плакаты с прогербованными трезубцем грамотами и похвалами учеников. Отыскать следы намеренного уничтожения государственной символики или же наоборот – навязывания символов Донецкой Республики или России здесь мне не удалось.

Дома Андрей дарит мне на память одну из листовок с инструкциями от киевской власти, как вести себя мирным жителям во время проведения АТО, которые массово скидывали с вертолетов. Когда я говорю, что у нас была информация, что за такую листовку у них обещан расстрел на месте, Андрей возражает, это ложь украинских СМИ, ничего за нее не будет. Хотя у них тоже гулял слух, что у тех, кто возьмет такую листовку в руки несколько дней будет несварение желудка; многие этому поверили.

Побывав у Андрея дома, мы втроем решаем отправиться на расположенный неподалеку аэродром. Андрей уверяет, что это совершенно безопасно и еще несколько дней назад они были там с сыном; сторож, пожилой дедушка ничего не имеет против. А посмотреть там есть что – дюжина единиц догнивающей гражданской авиатехники родом из Союза. Нас лаем встречают местные псы, Андрей с сыном уходят вперед, я вижу, как они поздоровались со сторожем, и достаю фотоаппарат, делаю несколько снимков. Неожиданно нас окружает с десяток людей, один вооружен пистолетом. Сумбур. Узнают, что я не местный. Начинается обыск. Крик. Все грубо и с угрозами. Требование показать отснятый материал. Успевают увидеть только самолеты. Приказ удалить. С удовольствием от того, что мы не долистали до фото с баррикад, удаляю все файлы на карте. Проверяют документы. Я рожден в Донецке, прописка Харьковская. Андрей местный. В вещах находят вышеупомянутую листовку. Подозрение растет. Ребенок плачет. Листают фотографии на телефоне, все, что кажется подозрительным, требуют удалить. В итоге, совокупностью аргументов, нам удается убедить окруживших нас (я так и не узнал, кто это именно), что я просто приехал в гости к другу, и мы пошли показать сыну Андрея аэродром. Все личные вещи нам отдали назад. После чего отвели к конструкции из металлического уголка, служившей своего рода стенкой, которая как дуршлаг была изрешечена дырами от пуль (впрочем, следов крови я не заметил. и это вполне себе мог быть обычный тир). С напутственным словом о том, что нам повезло, пуль сейчас никто не жалеет, и люди в Славянске пропадают один за другим в неизвестность, нас отпустили.

 

Вечером мы забрали дочь Андрея из садика; с работы пришла жена с новостью, что по слухам, самооборона захватила рынок, вывезла всю документацию и вместо 800 гривен официальной платы за место, назначила 400, но напрямую в кассу Республики. Позже меня, как водится в русских, да и украинских семьях, уговаривая остаться погостить еще на денек, провели на вокзал. Через два с половиной часа я вышел в пока еще мирном Харькове. Утром были восстановлены удаленные фотографии.


Вверх Вверх
Вверх